Евгений Бесчастный (р. 1988) — поэт, прозаик. Родился в Севастополе. С 1991 по 2017 гг. жил в Бресте, с 2017 г. живет в Санкт-Петербурге.
Публиковался в журналах Homo Legens, «Этажи», «Знамя», «Кольцо А», «Звезда», «Алтай», «Новый мир», «Пролиткульт»; на интернет-порталах Textura, «ЛiтРАЖ».
Редактор публикации — Андрей Фамицкий
Перегородка
— Ну сходи ты, — умоляет подруга, открывая вторую бутылку вина.
— А ты сама-то там была? — сопротивляюсь я.
— У меня — муж вообще-то! — смеется, отмахивается. — А даже если да, то что?
— Посмотришь тогда малого? — сдаюсь, проглатываю в три глотка целый бокал.
— Да я его усыновлю, только сходи! Что бы в этой башке ни творилось, — стучит пальцами по моему лбу, — почему должно страдать и тело?.. Да… а тем более тебе на халяву, а мужики в кредиты влазят, чтоб туда попасть. Когда еще за тебя… ой, — она отрыгнула. — Сорян. Когда еще за тебя столько платили?
Ну, начнем с того, что ничего из уплоченного ко мне в карман не попадет. Ну, ладно.
Вот тоже интересно. Кого ни спроси в городе, ответ один: быть там никогда не были, слыхом не слыхивали про такие места, тьфу на вас.
А записаться — так не дозвонишься, целый день занято!
Я покрасила волосы. Сходила на маникюр и педикюр. Как будто через дыру это кто-то увидит. Ну, допустим. Да, лазерная депиляция ног и зоны бикини — туда же. Сделала и пошла. Тоже недешево все это, кстати. В кредит лезть не пришлось, но денег у подруги одолжила.
В заведении — всё как в поликлинике. Ждите, вас позовут. И я ждала на протертом диване, обитом дерматином. Осматривалась. Какая унылая обстановка. Не может быть, чтобы не хватало денег, ведь очередь из мужиков на год расписана, и все чуть ли не обе почки продают за вход. Значит, упор не на визуал, а на результат. Что ж, посмотрим.
Вышел какой-то хрен с анкетой, стал расспрашивать. Откуда о нас узнали. От подруги (да о вас уже весь город судачит). Какой бы член хотели? Потолще. (Я просто боюсь ничего не почувствовать, только поэтому.) Раз уж решилась, надо идти ва-банк. Вы любите секс? Не помню…
Я знаю, что их так же, как нас — про толщину члена, спрашивают про возраст. Какую бы хотели: восемнадцать? тридцать? пятьдесят? И любое предпочтение для них не бесплатно. Как будто через перегородку они определят возраст так же точно, как я толщину. Насколько они все-таки глупее нас.
Наконец, меня пригласили в кабинку. За гипсокартонной стенкой слышались звуки другого человека. Кашель и какое-то чавканье. Может, он перекусывал или как-то разминался. Я поежилась, прикрыла дверцу. Так, что дальше?
— Добрый вечер… — раздался голос из-за перегородки.
— Добрый…
— Если ты готова, можем начинать…
У меня пронеслось в голове. Восемь лет. Ни одного прикосновения — восемь лет! А теперь — вот так сразу… Да кто ты такой?
— Я готова.
Из дырки в перегородке высунулся член.
Здрасьте, подумала я.
Это что-то жуткое, что-то нечеловеческое — в человеческом обличии. Я оцепенела, засмотрелась.
— Девушка, — сказал голос из-за перегородки. — Вы либо что-то делайте, либо другую впускайте. У меня тоже время не казенное.
Руки потянулись к нему. Дыхание перехватило от какой-то жадности, о которой я давно забыла. Не желание, скорее, волнение от вскрытия тайника. А еще — шок: что я делаю?
Джинсы, трусики спущены. Да, вот это вхождение — мягко, но и чуть задиристо. Шок, конечно. Моя попа мягко ударяется о перегородку. С той стороны высокий неприятный стон, но я ничего уже не чувствую. Просто соприкосновение кожи, как если бы соприкасались руками. Слышится только скольжение плоти о плоть. Он там у себя берет все более высокие ноты, и это начинает раздражать. Вокалист попался, блин.
— Ёлки-моталки, ёлки-моталки, — на какой-то молитвенный манер повторяет он.
Тут я вспомнила одну хулиганскую штуку. Когда-то, в универе, даже самые самоуверенные хлыщи визжали передо мной, как последние коты, закусывая до крови губы. Я начала двигаться вверх-вниз, а не взад-вперед. От новизны он растерялся, запыхтел. Полминуты — и перешел на гортанный хрип. Но — нет-нет: терпи. И даже когда он совсем потерял голос и просто выдувал: «ф-ф-ф-ф-ф-ф», — пытаясь замедлить меня, я отвечала телом: нет, нет. Вот так тебе, еще. Пауза. Замерли, разомкнулись. Но если он надеялся, что это — всё, то фигушки. Снова проникновение, снова вверх-вниз. Еще-еще. Он как будто хрюкнул, я не сдержала смешок, но продолжила. И тут наконец… Он выдернул и с рыком взорвался там у себя за стенкой.
— Кто ты?.. Телефон оставишь?
Ну, нет. Вот теперь «еще-еще» больше не получишь!
Я натянула одежду и убежала оттуда. Было так мерзко, словно меня обгадили.
Два дня я провалялась в постели, рыдая в подушку. Вставала только поблевать.
— По крайней мере, ты получила удовольствие, — сказала мне подруга.
— Это называется: отомстила.
Недели две прошло — с обычным дурдомом: школой, уроками, драками, стирками и магазином — и как-то всё подзатерлось в памяти. Меня отпустило. Как будто это было во сне. А реакции другой от себя я и не ждала. Восемь лет — хороший срок, чтобы забить на любую надежду. А две минуты в кабинке — чтобы убедиться, что ты была права. Два тела соприкоснулись. Живем дальше. Но есть же и те, кому такой формат правда в кайф. Когда ничего нет годами, годами! — и никаких перспектив. И вот, в этом отверстии — все, что надо. Без человека, без истории. Без боли.
— Ох, я тоже схожу, — грозится подруга.
— У тебя же муж!
— Объелся груш! Мужу не скажем. И вообще, я не считаю, что это измена. Это как шавуху схавать, хоть дома есть еда.
— Тогда поторопись. Вроде бы эту лавочку прикрывают.
— Ну, понятно, — стала грызть ногти подруга. — Как всегда, вмешиваются импотенты, чтоб обломать другим кайф.
В итоге, естественно, пенсионеры-моралисты победили. Здание снесли, разравняли бульдозерами, администраторов посадили. На этом месте заложили сквер. Город вернулся в привычный порядок отношений, когда контрагенты на переговорах не мучаются вопросом, а не было ли у них интима час назад.
По городу поползли разные слухи. Сходились они в том, что завсегдатаи клуба самостоятельно собираются в каком-то подвале. По одной версии, они какие-то черные мессы служат, призывая вернуться того, кто всё это устроил. По другой — просто пьют чай с печеньем, общаются, вспоминая лучшие времена. Гадают, кто из них с кем мог пересечься через перегородку. Но, к бабке не ходи: любого, кто подумает, как думаю я, мол, не хватает вам этого, ну поставьте вы стенку в этом подвале, проделайте дырку — и вперед, — любого, кто так подумает, сожрут.
Я ложусь спать в ночнушке, поворочаюсь, стяну с себя всё. Просто чтобы тело дышало. Пусть еще восемь лет, но только чтобы это был мой выбор. А я всё могу и сама. Когда хватает сил. А нет — хватает простого дыхания. Не потому, что кто-то какой-то не такой, просто нам нечего друг другу дать.
Но кто же всё это устроил? Люблю представлять, — особенно в голом сонном бреду — что это мог быть даже некий бог. Взял и отлил любовь в ту форму, которую мы способны понять здесь и сейчас. К нам, значит, можно достучаться только через дыру в перегородке. А он гибкий, готов уступать и меняться. В отличие от нас.
Брэд Питт
Уже давно не новость, что по городу у нас где-то бродит Брэд Питт. Видят его регулярно то на рынке, то в кабаке, то он прогуливается по набережной, кормит батоном уток.
Как-то мы с моей шлялись по торговому центру. Отношения наши были уже тогда не очень, можно сказать, на грани. Мы не нашли, что искали, и часа два праздно шатались по магазинам: то она платье увидит и загорится, то шляпку, то брошку. Все меряет, и ничего ей не подходит, и я пилю ее за это. А дружок, которого она в последнее время за собой таскает, все подзуживает: не прав ты, мол, нельзя так с дамой. Я его смерил презрительным взглядом: у самого-то и лица нет, а еще учит!
Вдруг рокоток прокатился по циркулирующей толпе, да я и сам уже заметил: движется навстречу — своей крутой походкой, в плаще из «Двенадцати друзей Оушена», коротко стрижен под машинку, волосы по-кошачьи лоснятся, на глазах очки-хамелеоны.
— Сфоткай, сфоткай, — стал я тыкать жене телефон. Она у меня мастерица фото, блог свой ведет. А сам кинулся к нему, не особо надеясь на удачу.
Но Брэд Питт радушно меня принял, стерпел мои объятья и даже сам, позируя, закинул мне руку на плечо.
Жена как-то смягчилась ко мне. Она меня всегда упрекала за то, что мне ничего не нужно от жизни, ничего меня не интересует. Мое воодушевление будило в ней придуманный образ, где я с горящими глазами и жаждой жизни.
— Thank you! Thank you very much! — выкрикивал я ему на ухо, с трудом связывая английские слова, словно проворачивая через мясорубку. — You are my favorite actor! The best actor ever!
— Thank you, — скромно ответил Брэд Питт и продолжил свою прогулку по торговому центру.
Я выхватил у жены телефон, даже не поблагодарив за фото. Стал листать и пришел в ужас! Нащелкала кадров, наверное, пятнадцать, но присутствовали мы с Брэдом Питтом только на одном, да и то — как: я со скривленной рожей, как будто тужусь после недельного запора, а у Брэда Питта голова так обрезана, что и не понять, кто это! Остальные фото безнадежно испорчены: то засвечено, то смазано, то черный экран.
Я метнулся было в ту сторону, куда проследовал Брэд Питт, но тот уже скрылся в толпе, да и догонять было бы глупо. Такой шанс представляется один раз в жизни, и я его упустил. Это все понимают, Брэд Питт — в первую очередь. Подкатить к нему во второй раз — безнадежно опозориться!
Весь мой гнев выплеснулся на жену, я даже, вероятно, замахнулся, потому что дружок встрял между нами, оттащил меня за шкирку: не поступай так со своей женой, чувак, что бы она ни сделала!
— Стерва! — выкрикнул я из-за его плеча.
Она бросила что-то о том, чтобы я забыл тот день, когда она впервые переступила порог моей проклятой квартиры.
— Очень надо! Чтоб духу твоего не было! — взвизгнул я и убежал.
Купил пачку сигарет и зажигалку. Столько лет — и все впустую. У меня потухший взгляд, говорит она. Я продавил своими боками последний диван. Но будь у меня столько времени на себя, сколько есть у Брэда Питта… Каким образом мне отвоевать это время? У кого?
Я ездил по кругу от конечной до конечной на троллейбусе, только бы не домой. Съел в забегаловке омлет с ветчиной — на этом наличные закончились. Была с собой кредитка, но привязана она к номеру телефона дружка, и о любой моей трате они узнают. Как же все это мерзко!
Наступили сумерки, сильно похолодало. Я решил погреться в торговом центре (в другом, не в том, где произошла дневная сцена), но тамошняя атмосфера и публика напоминали мне жену, ее повадки и идеалы. С отвращением я выскочил оттуда и стал снова слоняться по улицам, опустив голову. Пока я прошел несколько кварталов, холодный ветер перевоспитал меня. Да, тратить деньги с чужой кредитки не очень красиво. Но сколько моего времени и здоровья потратила она! А теперь еще и этот дружок… Они там сейчас в тепле, смеются надо мной. Как подросток, — говорит он ей. Он и был незрелый, — вторит она, — а теперь началось обратное развитие. Я с тобой, я рядом, — подставляет он загорелое плечо.
Так вот, пусть знают, что мне хорошо! Что я отдыхаю, кучу в баре, пью и веселюсь, угощаю шотами девушек, сорю деньгами. Их деньгами! Я вошел в первую попавшуюся дверь под неоновой вывеской.
Здесь — по сравнению с серым городом царила совершенно отдельная реальность. Грохотала какая-то шальная музыка, и надрываясь кричали друг другу в рот парочки. Девушки в узких шортиках танцевали на барной стойке, цепляя каблуками стаканы. Я протиснулся, заказал ром с колой и вынул из кармана кредитку, торжественно, словно выиграл партию в покер. Представил, как в этот момент дружку пришло уведомление о моей трате, как они читают и расшифровывают, что там такое я оплатил. Но вместо ожидаемого наслаждения чувством победы, получил только тревогу, которую тут же стал заглушать напитком.
После трех коктейлей, когда все вокруг стали казаться добрыми друзьями, а этот бар — родным домом, я заприметил женщину, которая показалась мне знакомой. Будь я трезвым, ни за что бы, наверное, не вспомнил, откуда ее знаю. Но сейчас в моей голове пронеслась целая вереница, что называется, флешбэков…
Мы с Настей часто курили на подоконнике под лестницей, обменивались шпорами, сбегали с лекций обсуждать классику рока, новинки кино. Никогда между нами, кажется, не было ни малейшей химии, мы были кореша, братан и сеструха. Потом, в девятнадцать лет, она вышла замуж. Серьезный муж увез ее в другой город. Смешно сказать, но я вообще забыл о ее существовании.
Наши взгляды встретились, мы поздоровались так, будто виделись в последний раз не двадцать лет назад, а позавчера. Ее обрамленное челкой лицо показалось мне особенно миленьким в неоновых лучах.
Мы обнялись и пытались докричаться друг до друга сквозь стену гама и музыки, но ничего не понимали.
— Ты куришь? — прочитал я по губам.
— Всегда!
— Пошли…
Мы вышли на задний двор, она запахнула куртку и прижалась ко мне, чтобы согреться, держа сигарету на отлете.
— Брак был недолгим, быт разбился о любовь, — рассказала она. — А у тебя что?
Я достал телефон из кармана. Он весь день стоял на беззвучном. Мысль о том, что там, должно быть, копятся сообщения и пропущенные вызовы от жены, стояла у меня костью в горле, но проверить я не решался. Сейчас посмотрел: пусто. Пришлось проглотить эту кость.
— А я сегодня расстался с женой из-за Брэда Питта, — сказал я.
Она подняла голову, наотмашь поправила челку, посмотрела мне в глаза.
— Всегда любила в тебе это…
Я показал бракованное фото с Брэдом Питтом.
— Круто, — сказала она. — Хотя он мне никогда не нравился. Я люблю брутальных мужчин.
— Пойдем внутрь, — я швырнул бычок мимо урны и, сам удивляясь своей смелости, приобнял Настю за плечо, как днем обнимал Брэда Питта. Она вывернула плечо из-под моей хватки, чтобы моя рука скользнула ей под мышку. Так теплее обоим.
В баре творился просто какой-то Лас-Вегас. Точно в разгаре была новогодняя ночь. И немудрено: у барной стойки мы увидели Брэда Питта. На этот раз — в красном кожаном пиджаке на голый торс — как в «Бойцовском клубе», и так же круто уложены гелем волосы. Идеальный «лук», чтобы навести шороху этой ночью! Он сразу признал меня, я познакомил его с Настей.
— Today is a day of delightful surprises! — воскликнул я уже легко и непринужденно, будто всегда изъяснялся на английском.
Я заказал три текилы и занес было кредитку над терминалом, но Брэд Питт остановил меня:
— Don’t worry! It’s all on me tonight.
— Знали бы вы, ребята, сколько шишек я набил… — признавался он нам. — Каждая скотина норовит плюнуть в рожу. Поэтому — держитесь друг друга.
Он мягко взял нас за макушки и соприкоснул наши головы.
— We are not a couple, — возразил я.
— So far, — добавила Настя.
— God bless you, — сказал Брэд Питт.
Он катал нас по ночному городу на своем блистательном кадиллаке. Настя расспрашивала его про Тарантино, а он прихлебывал текилу из горлышка и передавал нам бутылку на заднее сиденье. Наконец она попросила притормозить у серой многоэтажки.
— Боже, мистер Питт, где вы были двадцать лет назад? — сказала она, выбираясь из автомобиля.
Мы распрощались с ним, как старые друзья, и оказались в одном из подъездов, на чердаке.
— Как в старые добрые времена… — она легко вскочила на подоконник, уселась передо мной, закурила. — Помнишь, на лекции Салаватдинова?..
— Да… — я исподтишка достал телефон, глянул на пустой экран.
— Расслабься, — она поймала мой взгляд.
Я спрятал телефон.
— На лекции Салаватдинова…
«У меня так не получится ничего записать…» — вдруг пронеслось у меня в голове. «Ничего, потом у меня перепишешь» — отвечал Настин голос. Ручка скребется о страницу.
Ее лицо приблизилось к моему вплотную, так что я почувствовал ее тепло, а ее глаза слились для меня в один глаз.
— Вот поэтому, когда целуются, закрывают глаза, — сказала она. — Слишком близко взгляды…
Ее мягкие, как ягоды, губы со вкусом табака и текилы были чуть прохладными. Я слышал, как движутся ее челюсти, ее медленный неровный выдох выдавал нарастающее волнение.
— Все равно туда косишься… — она вытерла губы. Достала из сумочки блеск и зеркальце, стала подкрашивать. — Все так плохо?
Я опять убрал телефон.
— Прости.
Почему этого не случилось тогда — когда это было естественно и даже неминуемо? Не время было, или мы были слишком родными? Я не могу отрицать, что все эти годы подспудно думал о ней, искал ее вокруг, искал ее в жене. Но что ловить сейчас, когда от нас ничего уже не осталось? Сейчас, когда я целовал бы точно так же любую другую женщину из бара, если бы хоть какая-то женщина посмотрела на меня, не имея в памяти того сумасшедшего подростка, которого помнила Настя.
— Ты стал слишком серьезным, — прочитала она мои мысли. — Мы можем спуститься ко мне, у меня есть виски…
Я сглотнул ком липкой горечи, побеждавшей меня весь день. Ее разочаруют мои бока, которыми я продавил дорогой диван, а я не смогу перестать заглядывать в телефон, возьму его с собой в постель, положу между нами.
— Настя…
Она спрыгнула с подоконника в квадрат утреннего, прощального света луны, воткнула сигарету в переполненную консервную банку, подтянула джинсы. В лучах заискрилась проснувшаяся пыль.
— Поняла тебя. Ну, увидимся через двадцать лет?..
— Знаешь, — я поправил ей прядь, — у тебя очень кинематографичная челка. Всегда так считал.
Я кубарем спустился по лестнице, спотыкаясь, перепрыгивая ступеньки, а может, даже целые пролеты. Видимо, в надежде расквасить голову, как арбуз. Но все обошлось благополучно. У подъезда вызвал такси, но вдруг понял, что этот дом всего в квартале от моего. Ждать машину дольше, чем идти пешком. Поплелся, дрожа от холода и похмелья.
Дома она, конечно, так и не появлялась, хотя все ее вещи куда-то пропали, и вся квартира представляла из себя вполне холостяцкое жилище — клочья пыли, матрас на полу, хрустящие салфетки повсюду. И это всего за одну ночь! Что же будет, когда она окончательно умоет руки?
Я прошелся по комнатам, в голове всплывали сцены из нашего общего быта: вот эта щербина на плитке на полу — это она разбила в ссоре тарелку; вот выломанная душевая шторка — последствия слишком ретивого акта любви. Наши любовь и ругань были одинаково разрушительны. А вот и чашка со следами ее помады. Босой ногой я наступил на что-то острое, стал прыгать на одной ноге от боли. Поднял и рассмотрел крошечный предмет: обронила сережку.
Было уже четыре утра. От тишины болезненно пульсировала голова. Меня конкретно знобило. Но, конечно, я не сомкнул глаз. Открыл холодильник — банка горошка, половинка гнилой луковицы, пара проросших картофелин. Вероятно, я когда-то планировал сделать салат оливье, да так и съел все вкусные ингредиенты по отдельности. Осталось только это.
Я стал накачиваться крепчайшим кофе в ожидании часа, когда созреет удобный предлог покинуть это совершенно непригодное для жизни место.
Мне вспомнилась фраза, которую произнес в разгар веселья Брэд Питт. Мы втроем вывалились из бара в курилку, пьяные, хохочущие, тараторящие что-то наперебой. За нами увязалась, разумеется, еще какая-то молодежь. И вот тогда он сказал:
— Знаете, с годами появилось ощущение, что из этой жизни уже ничего не сделать. Не выдуть никакую фигурку… Это как… — он стал щелкать пальцами, вспоминая выражение… — как… material fatigue…
— Усталость материала! — перевела Настя.
— Exactly.
Она вспомнила это перед поцелуем на чердаке. Да. Путаница в расписании или еще что. Аудитория Салаватдинова занята. Весь наш поток, человек семьдесят, — в совсем маленьком кабинетике. Стульев всем не хватает, их занимают самые проворные, как в известной игре. Остальные — кто где: на подоконнике, на полу. Многие остались стоять. («Ежели конь спит стоя, почему ж студент не может учиться стоя?» — подбадривает преподаватель.) Я быстро выхватываю стул, предлагаю Насте. Она надавливает на мои плечи, усаживая, сама садится ко мне на колени. В таком положении я не могу конспектировать. «Потом у меня перепишешь» — шепчет она мне на ухо. Так мы и сидим, не шевелясь, словно боясь спугнуть друг друга. Она имела в виду именно это. Я слышу, как с нажимом ее ручка скребется о страницу.
Я подскочил: телефон разразился неприятной мелодией. Нет, это не жена звонит. Это звонит будильник. Шесть утра. Пора отсюда выбираться.
Ни о какой работе, конечно, и речи быть не могло. От пяти чашек кофе у меня подскочило давление, в глазах мелькали черные звезды, зубы стучали. Нужно было просто показаться: не ушел в запой, не участвовал в драках. Попросить день за свой счет, сослаться на дела, так бывает, это нормально, я же семейный человек. А потом растянуться на матрасе и попытаться поспать. После прожитой ночи, думаю, мне удастся заснуть, даже если соседи, как обычно, начнут сверлить в десять утра.
Я прибежал на работу, не переодеваясь — ведь скоро уходить — зашел в курилку к мужикам поздороваться. Всегда бодрые с утра, они громко обсуждали, кто как провел выходные. Как будто были какие-то варианты. Вдруг кто-то сказал:
— А вон там — это кто? Не Брэд Питт случайно?
Мы все повернулись в ту сторону. Он деловито шествовал, озаренный лучами рассвета. В розовых сапогах со шпорами, в розовом плаще и розовой ковбойской шляпе. Длинные, до плеч, волосы развеваются на ветру. А ростом, наверно, с добрую пятиэтажку.
— А я с ним только вчера фоткался, — стал я показывать ту единственную фотографию, где хоть что-то понятно.
— А можешь меня с ним сфоткать? Хоть перед своей похвастаюсь. А то когда еще?.. — попросил меня Валера, которого все называли Дедом.
— Легко.
Отдал им несколько команд: как лучше стать, чтобы свет падал удачно, и оба были повернуты рабочими сторонами, какие позы принять. Предложил даже разыграть небольшую сценку, так фото получатся живыми, как скриншоты из фильма.
— Ай, сколько той жизни… — кокетливо повторял Дед, позируя, и все от чего-то отмахивался.
Я сделал несколько кадров и дал коллеге отмашку отпустить мистера Питта с миром.
Тайная жена
Все знают, что продавщицы в сетевых магазинах вытягиваются перед вами, как курсант перед генерал-полковником, не от благоговения. Они подозревают, что вы, именно вы можете оказаться Тайным покупателем.
Вы будете бродить с равнодушным видом между стеллажами, заломив руки за спину или делая вид, что болтаете по телефону, а потом выйдете да и настучите на продавщицу. Вам — плюс премия. А ей — неважно, это яркая девица с видами на Дубаи, или почтенная дама с осанкой боярыни — ей санкции. Не сказала «здрасьте» — минус «доширак» на ужин. Не пробубнила отче наш действующих акций — минус пик проездным по турникету: шуруй пешком две станции до дома. А не улыбнулась, как ненормальная, консультируя по товару — под жопу тебе коленом, казнь! Казнь! Ищи-свищи новую работу, дави лыбу на идиотских собеседованиях (если еще позовут, с такой-то аватаркой), ври и верь в их враки, пока в холодильнике месяц как шаром покати.
Вот поэтому-то у них у всех такая выправка, такая чеканная речь. Ну, у тех, кто понимает жизнь.
А недавно был учрежден институт Тайной жены. Мужчины ведь все сплошь абьюзеры. От женщин им нужно только одно. А если не одно — так другое. Не другое — так уж точно третье. Короче, что-то да нужно. И поэтому ввели Тайную жену.
Каждый мужчина теперь должен понимать: твоя женщина может в любой момент клацнуть перед твоим носом ксивой генерал-полковника. И все пропало! Ты честно старался: названивал некстати, вычистил все контакты из телефона, дарил ворованные с клумбы анютины глазки, водил на утренник в саду у племянницы. На какое-то время даже бросил дрочить. В общем, как мог. А все это было проверкой, стойкой смирно. Хорошо, если нигде особо не накосячил. А если что было не так, тут пеняй на себя. Тут-то ты и попадаешь во Всемирную Базу Абьюзеров. И ни одна женщина мира — хоть продавщица из того же магазина, хоть принцесса, — уже на километр к тебе не подойдет, даже если ты миллионер.
А ты и не миллионер никакой. Ты в своих спортивных штанах с лампасами, в треснутых шлепанцах не то что принцессу больше не собирался искать, а даже в магазин всё не отважишься выйти за выходные. Ты лежишь на диване, а во всех странах мира около твоей морды развевается красный флаг. Валяться тебе так вовеки веков, закинув ногу на ногу, махать ступней в шлепанце, надетом на носок, дирижируя мухами. Один, совсем один.
Впрочем, я знаю мужчин, которые живут так с вполне явными женами, избежав встречи с женами Тайными. Идти они тоже никуда не собираются, да и некуда им идти, зато им подносят к телевизору жареную картошку и соленые огурцы. И хоть это именно мой случай, тут сложно сказать. Либо вмешалась некая третья сила. Либо — что вероятнее — всё всех устраивает. А по факту это всегда значит: ничто и никого.
